II. Статья 7 Положения определяет, что подача удовлетворяющего законным требованиям прошения и описания удостоверяется выдачею так называемого охранительного свидетельства. Она гласит:
“По исполнении просителем требований, указанных в ст. 5, ему выдается или высылается по почте от Департамента торговли и мануфактур охранительное свидетельство по установляемой министром финансов форме”.
Эта статья редактирована довольно неудачно. Отмечу главнейшие затруднения, проистекающие при ее применении на практике.
1. “По исполнении просителем требований, указанных в ст. 5”. Закон намеренно опускает статью шестую, для того, чтобы подчеркнуть, что канцелярия при Комитете должна воздерживаться от какого бы то ни было исследования полноты, ясности или точности поданного описания. Она проверяет лишь те факты, которые могут быть установлены внешне канцелярским порядком, а именно:
1. Наличность прошения.
2. Наличность описания на русском языке.
3. Наличность квитанции во взносе 30 рублей.
4. Наличность поверенного, если проситель проживает за границей.
Таким образом, например, канцелярия не может требовать от просителя представления чертежей или моделей, если сам он считает описание понятным и без таковых.
Изобретатель должен быть только поставлен в известность, что именно понимает закон под названием “полного описания”: т. е. ему должно быть сообщено содержание ст. 6. Но этим кончаются права и обязанности канцелярии: проситель сам и на свой страх определяет, исполнены ли им требования ст. 6.
Однако, несмотря на большое количество добрых намерений, нашедших себе выражение в указанной формулировке ст. 7 и 5, проведение их на практике, согласно буквальному их смыслу, не всегда представляется возможным.
Я позволю себе критически проанализировать практику канцелярии комитета по отношению к двум вопросам: А) требованию “пунктов новизны” и В) требованию “точного наименования изобретения”.
Ad A. Статья 6 прибавляет к вышеизложенному определению полного описания еще следующее требование: “В конце описания должны быть перечислены отличительные особенности заявленного изобретения или усовершенствования, составляющие, по мнению просителя, его новизну”.
А инструкция 25 июня 1896 г. присовокупляет:
“В конце описания просителем должны быть особо, точно и определительно означены отличительные особенности заявленного изобретения или усовершенствования, составляющие, по мнению просителя, каждое в отдельности, новизну или отличие.
Такими особенностями могут быть: а) самое изобретение или усовершенствование во всем своем объеме; б) одна или несколько частей предъявленного к привилегированию предмета и в) своеобразное сочетание частей, хотя бы самые части в отдельности были уже известны”.
Канцелярия комитета, принимая прошения и руководствуясь означенной инструкцией, требует от изобретателей, чтобы они непременно включали в свои описания указанные “пункты новизны”. Такое требование мне представляется незаконным и невыполнимым.
Оно незаконно, потому что ст. 5 ни слова не говорит о “пунктах новизны”. Эти пункты появляются лишь в ст. 6. А за соблюдением этой статьи (6) канцелярия, как я показал выше, не призвана наблюдать (ст. 7, точный текст). Указанное требование не может быть также оправдано и ссылкой на инструкцию 25 июня 1896 г.
Как и всякая инструкция, этот акт имеет обязательное значение лишь постольку, поскольку он не противоречит смыслу закона[1], и поэтому инструкция не могла подчинить изобретателей такой опеке, от которой они освобождены ст. 7 закона.
Смысл закона ясен: канцелярия выдает охранительное свидетельство, если к прошению приложено “полное” описание; она должна сообщить просителю, что закон (ст. 6) требует от полного описания, между прочим, наличности “пунктов новизны” и что Комитет откажет в выдаче привилегии, если описание будет неясно, неточно, неполно и не будет заключать перечисления отличительных особенностей.
Но требовать представления этих “пунктов” канцелярия не может, как не может она входить с просителем в споры, например, о неясности его описания.
Требование, предъявляемое канцелярией комитета относительно пунктов новизны, кроме того, и невыполнимо. Составление правильной патентной формулы сопряжено с громадными трудностями: это – целая наука.
Для того, чтобы из конкретной машины сделать логическую вытяжку, для того, чтобы свести все разнообразие ее частей к краткой формуле, воплощающей полноту технической идеи, вложенной в данную машину: для всего этого нужна такая способность к абстрактному мышлению, которой, конечно, лишены 98% изобретателей.
Патентная формула есть центральный нерв всего монопольного правомочия, с которым вместе оно стоит и падает, и, конечно, небезграмотный изобретатель сумеет возвыситься до тех ступеней высшего технологического знания, с которых (только) можно окинуть взором соотношение данного изобретения с соприкасающимися областями и его идейное значение в общей эволюции творчески утилитарной мысли, с которых (только) можно исходить при построении правильной формулы[2].
Несмотря, однако, на все эти трудности, канцелярия не выдает охранительных свидетельств до тех пор, пока проситель не включит в свое описание “пунктов новизны”.
В результате получается вот что: так как, с одной стороны, изобретатель обыкновенно не может понять, чего от него требуют, и предъявлять вместо формулы какую-нибудь наивную абракадабру; так как, с другой стороны, канцелярия комитета не имеет ни права, ни возможности проверять и критиковать представленную формулу или давать советы относительно ее составления, то в результате канцелярии приходится принимать все то, что просителю заблагорассудится назвать “предметом привилегии”.
Поэтому требования канцелярии, при кажущейся их строгости, сводятся к совершенной комедии[3]. Я думаю, что точное исполнение закона спасло бы просителей от многих затруднений, а канцелярию – от необходимости допускать очевидные компромиссы. Представление “пунктов новизны” или непредставление должно совершаться, следовательно, просителями на собственный их страх.
Ad В. Совсем иным представляется вопрос о точном наименовании изобретения. Я думаю, что и в этом отношении канцелярия нарушает закон, так же как и по вопросу о “пунктах”. Однако это нарушение является совершенно неизбежным, как я покажу в подробностях ниже.
Закон совершенно молчит о “наименовании” изобретения. Инструкция же гласит: “Наименование изобретения или усовершенствования, предлагаемое просителем, должно соответствовать по своему смыслу действительному значению предмета, на который испрашивается привилегия, и не должно вводить в заблуждение относительно истинного объема и сущности предлагаемого изобретения или усовершенствования”.
Соответственно этой части инструкции канцелярия неуклонно следит за тем, чтобы предлагаемые просителями наименования были точны и “соответствовали действительному значению изобретения”.
Строгая юридическая логика заставляет меня указать, что и эта опека нарушает точный смысл закона: ст. 5 и 7 Положения совершенно исключают возможность препирательств между просителем и канцелярией о том, точно ли наименование или неточно; закон не позволяет канцелярии задерживать выдачу охранительного свидетельства на основании предполагаемой неточности наименования.
И подобное отношение закона к выдаче охранительного свидетельства, до известной степени, рационально: канцелярия не есть техническое учреждение; она даже не в состоянии определить, соответствует ли наименование или не соответствует, точно ли оно или неточно.
Охранительное свидетельство должно выдаваться быстро, и канцелярия не имеет права входить в анализ сущности описанного изобретения: а ведь иначе нельзя установить и точного наименования.
Однако я не могу скрыть и того, что исполнение буквы закона в данном случае создало бы массу затруднений и даже исказило бы применение других статей того же Положения. Вопрос о наименовании изобретения имеет у нас в России совершенно исключительную практическую важность.
Как известно, наименование изобретения публикуется во всеобщее сведение в двух газетах (Положение, ст. 7). На основании этих публикаций против выдачи привилегии на заявленное изобретение могут быть подаваемы протесты третьих лиц (Положение, ст. 10).
Следовательно, третьи лица могут осуществлять свое право протеста только в том случае, если публикуемое наименование изобретения (а публикуется только наименование) будет достаточно точно и ограничительно.
Скажу даже больше: благодаря установившейся (неправильной, см. стр. 377-378) практике комитета ни протестующим лицам, ни вообще посторонним просителям описание изобретения – еще не патентованного – не сообщается.
Следовательно, не только узнать о необходимости подать протест, но даже и проредактировать самый протест заинтересованное лицо может только на основании опубликованного наименования.
Отсюда следствие: никакой протест немыслим, если наименование ложно; если же оно не ложно, но все-таки слишком широко, то немыслим никакой дельный протест; ибо как оспаривать новизну “усовершенствования в кроватях”, если не знаешь, в чем эти усовершенствования заключаются.
Сделаю еще один шаг вперед. С момента выдачи охранительного свидетельства наступает условная защита изобретения (ст. 8 и дальше, § 136). Если прошение подано 25 июля, а я начал изготовлять такую же кровать 26 июля (может быть, вовсе и не считая ее изобретением!), то, после выдачи патента, изобретатель может остановить у меня все те станки, которые будут приспособлены к данному производству.
Следовательно, осторожный промышленник только тогда может истратить крупную сумму на осуществление сделанного им нововведения, когда он удостоверится, что ни в ранее выданных патентах, ни в ранее выданных охранительных свидетельствах не содержится ничего аналогичного. Между тем у нас в России узнать о том, что (условно) защищено охранительными свидетельствами, можно лишь по опубликованным наименованиям.
Отсюда ясно колоссальное практическое значение точности наименований.
Поэтому у меня не поднимается перо упрекнуть канцелярию Комитета в том, что она, ввиду очевидного недосмотра закона, нарушает его точный смысл и, по мере сил, заботится о возможно большей точности вносимых в охранительные свидетельства наименований.
Однако нарушение закона остается нарушением. И поэтому дозволительно будет указать средство, которое исправило бы недостатки закона. Я думаю, что такое средство подсказывается самою жизнью.
Наименование изобретения не может быть поставлено в зависимость от благоусмотрения просителя, часто заинтересованного в том, чтобы скрыть от публики сущность заявленного изобретения[4]. Но и канцелярия комитета не может заниматься проверкой наименований: она не имеет нужных для этого технических сил.
Наименования должны быть устанавливаемы комитетом по соглашению с просителем; таким образом, все прошения, до выдачи охранительного свидетельства, должны бы были быть вносимы в распорядительное заседание комитета и лишь одобренные специалистами наименования попадали бы в печать. Это дало бы полную гарантию точности и подробности.
Введение подобных распорядительных заседаний комитета позволило бы устранить и еще один пробел ст. 7, замеченный на практике. Я указал выше, что эта статья – преисполненная благих намерений – старается по возможности сократить функции комитетской канцелярии, ограничивая ее рассмотрение тесными рамками ст. 5.
Поэтому, согласно точному ее смыслу, канцелярия принуждена выдавать охранительные свидетельства: А) на выдумки, противоречащие нравственности, и В) на выдумки, совершенно не относящиеся к области техники.
Ad A. Из сопоставления ст. 5, 7 и 4, п. б, следует, что на безнравственные изобретения не выдаются привилегии, но не охранительные свидетельства.
Однако, ввиду невозможности выдать документ с гербом, печатью и двумя подписями (ст. 7), например на аппарат для онанистов (были случаи и еще хуже!), а также ввиду невозможности опубликовать в “двух Ведомостях” о выдаче такого документа, канцелярия поступает, по моему мнению, правильно, нарушая букву закона и не принимая подобных прошений.
Было бы, однако, корректнее, если бы не канцелярия, а коллегиальный комитет в распорядительном заседании отказывал в выдаче охранительного свидетельства на подобные изобретения.
Ad В. Из сопоставления тех же статей следует, что канцелярия должна, в сущности, выдавать охранительные свидетельства и взимать пошлину за заявляемый “метод предсказания погоды”, “новый счет игры в винт”, “систему страхования жизни”, “новый внутренний заем”, “способ обучения пению” и т. д. Канцелярия не выдает свидетельств и на эту категорию “изобретений”.
Однако границы между техническим и нетехническим творчеством не представляются очевидными, и поэтому во избежание произвола необходимо, чтобы подобные прошения также вносились в распорядительные заседания, дабы дело быстро было прекращаемо, без сложной процедуры предварительного рассмотрения и без расходов для просителя.
[1] Специально оговорено в Положении, ст. 30!
[2] Инструкцию составляли знающие дело люди. А между тем какое неадекватное изображение сущности патентной формулы дано в трех “примерчиках”, которые в ней приведены.
Эта часть инструкции может служить лучшим доказательством тех неимоверных трудностей, с коими соединено редактирование патентных формул. Обратить внимание на сопоставление случая а со случаем б!”
[3] См. примеры невероятно плохих “пунктов”, представляемых просителями, Руководство, стр. 21-22.
[4] Например, проситель боится протестов (ст. 10) или обвинения в похищении.